Урожайный год

У нас деревня-то не как все. Уж больно у нас растения любят. И сажают всё подряд и ухаживают день и ночь и топят-то зимой одними кизяками — жалеют дерева рубить. Так оно с давних пор повелось. Над нами весь раён и смеётся, а у нас душа не лежит. Будто родня мы с лесом.

А в нашем-то раёне вечно то недород, то небывалый урожай. Таскать — не перетаскать, как говорится. Навой год и картошку копать не станешь — один-на-один уродится, каво там копать? Оставим, как есть — другой год и сажать не надь. А то как попрёт дурнинушкой — с однова ведра цельный грузовик нагрузишь. Не вру, ей-ей. Да ты кого хошь спроси — тебе всяк скажет: дедушка Парамон николи не врёт. Так, приукрасит, рази.

Ну вот, говорю, тот год у нас обратно картошка сам-один, а и буряки один от одного на сажень, а хотя агроменные. Толку-то с агроменных — его поднять бригада мужиков нужна. Мы головы всем раёном ломали — куда с такими буряками. Плюнули, да на семена оставили. Так рази, хозяйка придёт на борщ наковырять. А борщ с тех буряков на диво. Духовитый такой. Только буряка побольше накладай — а и мяса никакого нянадь. Так ребятёшки мамкам помогают, колупают буряки, кто стамеской, кто перочинным ножом. Домиков себе наколупали, играются.

А на кладбишше — веришь, нет? — мертвяки повсходили. Сперва земля трешшать почала — хрюк да хряк! — ужасть. Пошли глянуть, чё там. А там могилки потрескались которы (не все) — и мертвяки с них проглядывают. Ну, мы их святой водичкой побрызгали, землицей присыпали ишшо — и по домам разошлись.
Назавтра пришли глянуть — батюшки-светы! — а они ещё больше повсходили. Которы тока што башку из земли высунули, на солнышко жмурятся, лыбятся как робяты. А которы ажно до пояса вылезли, ручишши в небо задрали, греются. Ох ты ж!

Бабы наши, суеверны которы, грят:
— Ой, нехорошо чё-то! Не надо бы мертвякам из земли вылазивать! Ить в ранешны времена отродясь никто не вылазивал. Как положут кого — лежат собе спокойненько. А нынче што же енто делатца-то?

А на третий день уже совсем почти все повсходили и по домам пошли. Придут к себе, в двери-окошки стучат. Которы недавни, тех помнют ишшо, а которых вовсе никто узнать не могёт. Ужасть, словом, как им пришлось тады.

Сенька-то Первухин завсегда первый. И тут не куды-тось, а к жене родной пришёл. Постарела хотя, а роднее некуда. Ровесники мы с ним. В школе вместе учились, за девками бегали, в армию нас в один год забрали. Ну, не так што родня, но свои. Она заперлась, дура суеверна — и давай реветь:
— Ой, не ты енто, Сеня, али я тебя не знаю, ить дня не прошло, чтоб не вспомнила, голубчик ты мой родименький! Ой не ври мне — не ты это!

Ну, потом пустила, конешно. Сколько можно мужика под окошком морить. Ничё, живут. Она аж помолодела вся — и с лица — и так, лётает, што молодуха.

И други так — постучат в окошко, поспорят, поругаются — а и пустят. Куда ж их девать — свои. И тоже не узнать их. Молодеют, как на дрожжах! Голос звончей, глаз ярчей, нога легчей! Любо-завидно поглядеть.

Один командировочный сидит возле клуба на лавочке, тоскует. Ничей.

А у меня-то своих и нет. У меня ж брат Филимон, как в город ишшо после армии уехал, так там и живёт. И родителей под конец к себе забрал, в тёплу уборну ходить, жопу радовать. Так там и схоронили, на городском кладбишше. Кто ж мог подумать, как оно выйдет.

Я надумал, пошёл к тому командировочному, говорю:
— Вот мы с тобой два бобыля, а? Моя-то старушка сбяжала от мне в город. У дитёв нынче обитается. Айда до меня квартирантом?

Он аж подпрыгнул! Расцвёл прям, хохочет от радости — довольный, значит. Ну и я довольный. Я ж альтруист. Мне человека порадовать — что другому стаканчик пропустить.

Пришли домой, я его за стол, он, правда, отказался. Ну, я повечерял и на боковую. Утром глаза продрал — а командировочный у моей койки стоит, глаз с меня не спускат. Я говорю:
— Ты пошто не спишь, глупая твоя башка! Так же и помереть недолго. — шучу так.

А он скуксился, того гляди, заревёт (взрослый мужик, между прочим):
— Деда, миленький! Спаси, а? Я и так помираю, чую…
Я тут и подскочил:
— Чего-чего тебе? — говорю. — Скорую вызвать?
— Деда, я ж не человек теперь, я ж растение. Нас с таким условием отпустили — чтоб вам помогать. Столько-то вы работаете, а урожай когда есть, а когда и нету. Вот наши-то в лесу подумали и решили нас отпустить — вам в помощь. А не будем помогать — обратно помрём, уже насовсем.
— Каки наши? Кака помощь?
— Ну, какая от растений помощь? — Их едят. Ешь меня — я и не помру. На вот, — ворот рубахи отвернул, жилу на шее кажет, — прокуси, да испей моей кровушки — и тебе и мне хорошо станет.

Ну, пить мы привышны. Перекрестился я, да и прокусил жилку… А и сладка у наших кровушка-то! Чистый яблочный сок, только по цвету как томатный.

Так и живём. Я на своего командировочного не нарадуюсь. А всего-то его надо на ночь закопать, да днём напоить. Он аж приплясывает поутру — руками к солнышку.
Внуки на лето приезжали — бледненькие задохлики. А уехали — так их там не то, что в школе, а родная мама не узнала. Похорошели. Вернутся теперь, куда ж они денутся.

Реклама


Рубрики:Общее, Сказки

2 replies

  1. Ужас какой бред

    • «Я гналась за вами три дня и три ночи, чтобы сказать, как я вас ненавижу!»

      Содрогнитесь, Клавдия.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: